«От семейной жизни пришлось отказаться». Разговор со спортсменом, который 25 лет живет в монастыре

Мы встретились с мировым рекордсменом Александром Шаниным в его спортивной секции в Центре гиревого спорта имени Ивана Поддубного. Атлет бесплатно тренирует в Алапаевске детей и взрослых, в том числе с инвалидностью. Тренажеры, штанга, вдоль стен — россыпи гирь.

Александр — кандидат в мастера спорта по кикбоксингу (он занимался этим единоборством семь лет) и по пауэрлифтингу, а еще мастер спорта международного класса по гиревому спорту среди любителей, причем за гири он всерьез взялся совсем недавно, в 2021 году.

Его первая специальность — электрик. У него три высших образования и недописанная кандидатская на философском факультете УрФУ. Сейчас он работает над диссертацией в Уральском экономическом университете, учится дистанционно в Московской медицинской академии имени Боткина по специальности «инструктор-методист по ЛФК и реабилитации», преподает в медицинском колледже этику и культуру межнациональных отношений.

У Александра есть другое имя — отец Серафим. Наш герой служит в трех приходских храмах Алапаевска, но, что самое удивительное, он монах и уже 25 лет живет при монастыре, а в прошлом году стал героем Народной премии E1.RU. Наши коллеги из E1.RU поговорили с ним о вере, спорте, науке, религиозном фанатизме и особенностях монашеской жизни.

— E1.RU уже рассказывал про ваши мировые рекорды. Некоторые читатели оставляли комментарии: мол, религия и спорт несовместимы. Что вы им ответите?

— Любительский спорт и вера совместимы по одной простой причине: согласно вере, тело должно служить душе, душа — духу, дух — Богу. Чтобы тело служило, его нужно держать в хорошей физической форме. У меня занимаются спортсмены от 6 до 85 лет, есть с инвалидностью. У кого-то сколиоз четвертой степени, у другого ноги нет, есть люди после инсульта, с грыжами.

У нас любительская секция, мы занимаемся для здоровья и удовольствия. Где начинается профессиональный спорт, здоровье заканчивается. Но профессиональный спорт — это выбор, работа и служение. Конечно, спортсмен-профессионал может быть верующим человеком, никаких противоречий тут нет. Но со служением в церкви профессиональный спорт совместить невозможно.

— Может, тут такая логика, что одна из добродетелей христианства — смирение, а спорт — это амбиции: быстрее, выше сильнее, это гордость за результаты. Ваши рекорды — это разве не гордость?

— Господь учит смирению на любых моментах. Вот до вашего приезда наша спортсменка Виталина устанавливала мировой рекорд, делала 4444 подъема шестикилограммовой гири. Мы записывали на видео. Сделала 1500, 2500… Но по причинам, которые от нас не зависят, рекорд установить не получилось. Оставалось 27 гигабайт памяти, а телефон пишет: «Память закончилась» — и обрывает запись.

Можно объяснить это сбоем техники, но всё в нашей жизни происходит зачем-то и почему-то. Я два раза устанавливал рекорд в 7777 подъемов. В первый раз сделал только 6777, второй раз — только 7000. Разве это не повод для смирения, чтобы не задирать нос? Да, на кого-то медные трубы (мирская слава, восхищение. — Прим. ред.) могут подействовать, но всё зависит от человека.

Сам по себе рекорд не может быть гордостью или отсутствием смирения, это просто достижение цели. Человек всю жизнь ставит цели: допустим, получить высшее образование. Достойная ведь цель? А постановка рекорда для меня — это возможность очиститься и что-то переосмыслить.

— Разве монахи не должны безвылазно, круглосуточно находиться в монастыре, как говорят, отрешиться от мирского? А вы ведете секцию, преподаете, выезжаете в разные города и страны на соревнования, постоянно учитесь.

— Те, кто постоянно находится при монастыре, — это отшельники, у них свое направление в монашестве. А есть социальное направление. Моя деятельность не совсем стандартная, но и время у нас нестандартное. В истории Отечества мы можем вспомнить двух людей: Иосифа Волоцкого и Нила Сорского.

В светской истории эти люди рассматриваются как стяжатели и нестяжатели. Стяжатели — те, кто считал, что у монастырей могут быть земельные наделы, хозяйства, чтобы обеспечивать себя и помогать нуждающимся, вести просветительскую работу в миру, оказывать медицинскую помощь населению. Нил Сорский, наоборот, говорил: ребята, есть храм, келья, участок земли, а дела мирские не для нас. Не наше дело, как живут за стенами монастыря. Наше дело — молитвы и труд.

— Вы стяжатель?

— Да, я последователь Иосифа Волоцкого. Я бы согласился быть последователем Нила Сорского… Но вот, например, семейному человеку очень трудно будет полностью посвятить себя социальной работе, работе с населением, отдавать ей все силы и время. Семья и дети требуют внимания. Глава семьи должен заботиться о них, обеспечивать: например, с сыном на рыбалку сходить, с дочкой в цирк, с женой в кино или театр. А я могу полностью посвятить всего себя служению.

— В детстве кем вы мечтали стать?

— Космонавтом. Я же в Советском Союзе родился. Еще было желание стать врачом. Много родных и друзей нашей семьи — врачи. Мой дядя Юра, Юрий Александрович Козулев, работал в Нижнем Тагиле хирургом, делал уникальные для 90-х годов операции на сердце. Дядя Миша — травматолог, тетя Света — наша участковая, она у меня в телефоне подписана «первый врач».

У меня игрушки были — фонендоскоп, капельницы, уколы… Родные приходили в гости и дарили. Я из капельниц плел игрушки. В детском лагере выбрал кружок по оказанию первой помощи. Целый месяц я там занимался, до сих пор помню многое — например, как наложить жгут на шею.

— А к вере вы как пришли, а главное — как решились пойти в монахи?

— Покрестили меня в 15 лет. Но именно к вере я пришел в 21 год, за год до ухода в монастырь. Я прожил там безотлучно пять лет.

— Что-то случилось в 22 года или накануне?

— Ничего. Просто поиск самого себя, смысла жизни.

— От чего пришлось отказаться вам как монаху?

— От семейной жизни пришлось отказаться. А самое сложное для многих — отказ от свободы. То есть ты не можешь делать что хочешь, потому что должен. Кто-то скажет: ты не самостоятельный. Нет, ты самостоятельный, ты сознательно идешь на это. У тебя внутри может бурлить всё, ты хочешь сделать по-другому, но сознательно отказываешься.

— У вас было такое, когда «бурлит всё»?

— Не стоит об этом говорить.

— Родители и родня тогда как приняли это?

— Отговаривали. Папы в живых уже не было. В семье у нас не было священнослужителей: папа — сварщик-сортировщик, мама — экономист-бухгалтер. Родня была в шоке, не поняла.

Я считаю, что первые пять лет в монастыре — это мое первое (неофициальное) высшее образование. В свободное время я изучал книги, труды святых отцов, делал выписки, как советуют святые отцы. Это, кстати, может быть полезно каждому. Допустим, есть у тебя проблема — вспыльчивость, не можешь справиться с раздражением, гневом. И вот находишь в книгах размышления на эту тему, выписываешь всё, что касается гнева, а когда выписываешь, это откладывается в подсознании.

В какие-то критические моменты та или иная цитата может сработать и ты выйдешь из ситуации неповрежденным. Эту практику взяли после святых отцов и психоаналитики. Пять лет в монастыре закалили силу духа, это пять лет внутренней работы над собой, молитв, послушаний. Я выполнял все послушания: работал на скотном дворе, ухаживал за лошадьми и коровами, на огороде, в теплице, на заготовке дров, стройке, был завхозом, кочегаром. Это лишь часть. Потом поступил в Тобольскую православную духовную семинарию.

— Отпустили из монастыря?

— Это духовное образование, необходимость. Я оставался при монастыре. Тема моей дипломной работы: «Правовые аспекты брака в христианстве, исламе и иудаизме». Специальность звучит, может быть, высокопарно — специалист в области православного богословия.

— У вас еще и светское высшее образование, на философском факультете УрГУ (ныне — УрФУ). Некоторые читатели также комментировали, что религия и наука несовместимы. Что вы им ответите?

— Я считаю, что те, кто так выражается, не погружены целиком в эту тему. Религия и наука не только не противоречат, а поддерживают и отражают друг друга. Одна из претензий: вот в Библии написано о сотворении мира, например.

Мне нравится уже готовый ответ, я его повторю. Библия — не учебник по биологии, астрономии или другим наукам. Библия — это учебник по спасению души, это ее основная тема. Для объяснения на клеточном, молекулярном уровне есть другие предметы, другие учебники. Ученые не изобретают, а открывают то, что уже есть. Физические законы, таблица Менделеева, многое другое — это открытия. Господь дает, а человек это открывает.

— Тема вашей кандидатской на философском факультете — «Особенности проявления религиозного фанатизма на примере Свердловской области». Какие примеры вы приводили в научной работе?

— Я работал с материалами под грифом «секретно». Для создания научной работы получил разрешение от ФСБ, это допустимо. Доступ к дипломной работе в таких случаях потом ограничивают. Разглашать не могу.

— Чем вера отличается от фанатизма: вы даете ответ на этот вопрос?

— Фанатизм — это вера без рассуждений, без любви. Вера и разум не противоречат друг другу. Вера — это осознанное жертвоприношение, ты сам себя приносишь в жертву. Фанатик приносит в жертву других для достижения своей цели. Верующий человек говорит: это надо мне, я ответственен. Фанатик: вы все ответственны, вам надо делать так. Те примеры, которые я изучал, они про веру без любви. Но иногда то, что кажется фанатизмом, на деле оказывается холодным рассудком, а вера — только прикрытие.

— Вопрос, который мог бы задать неверующий человек: Бог есть? Докажите!

— Интересный вопрос. Попадался недавно рилс: «Я Бога не вижу — значит, его нет». Известно, что когда-то этот вопрос задали святителю Луке: «Вы же умный человек, ученый, какой Бог? Вы же его не видели». Он ответил, что во время операций, когда вскрывал людей, он также видел лишь органы, не видел ни чести, ни совести, ни любви — это значит, что их нет?

Я когда-то говорил, что я верю, а сейчас я не верю — я знаю. Когда ты почувствуешь Христа, встретишься… Тут нет никаких спецэффектов, это умиротворение после службы, после причастия. Это неизъяснимо, но ты осознаешь, понимаешь и чувствуешь. Чувствуешь любовь Христа, это безусловная родительская любовь. И это дает тебе силы. Смотришь, понимаешь, оцениваешь свою жизнь. Как она складывается, какие возможности Господь дает, понимаешь, что он тебя любит.

— Впереди Рождество, потом Крещение. Из благих побуждений верующие рассылают религиозные открытки всем. Как тем, кто не верует, следует реагировать на такие поздравления в мессенджерах?

— Можно ответить: «Благодарю, и вам всего хорошего». Здесь можно вспомнить историю. Антоний Великий (это известный святой, его знали не только верующие люди) идет вместе со своим учеником. Ученик его обогнал. И вот навстречу ему попадается местный колдун, так скажем, человек из другого лагеря. Антоний ему: «Здравствуй, добрый человек, устал ли с дороги?»

Разговорились, и колдун ему: «Вот сразу видно в вас верующего человека, а до этого мне попался один молодой, обругал меня, обозвал». Он-то был человек физически подготовленный, и он просто побил этого молодого монаха. А Антоний увидел в нем не колдуна, а прежде всего человека, они хорошо поговорили. Колдун пошел за святым Антонием и в итоге тоже стал монахом. Это к вопросу о том, как разговаривать с верующими, с неверующими. Уважительно надо разговаривать, ведь прежде всего это человек.

— Идет Рождественский пост, а у вас ежедневные тренировки, тяжелые физические нагрузки. Для поддержания организма в форме нужен белок, а белок — это прежде всего мясо. Да и вообще у спортсмена должен быть сбалансированный рацион: белки, жиры, углеводы. Как вы питаетесь в дни постов?

— Соблюдаю. Самый строгий пост у нас — Великий, и тогда согласно монастырскому уставу первую и последнюю седмицу (недели. — Прим. ред.) мы не едим. Совсем не едим: ни утром, ни днем, ни вечером. Интенсивность тренировок в это время, конечно, ниже: легкие упражнения. Тело истончается, и любая перегрузка — это риск травмы внутренних органов. От соревнований в этот период я отказываюсь.

— К тем спортсменам-прихожанам, кто не соблюдает пост из-за нагрузок, как относитесь?

— А почему я должен как-то относиться? Эти вопросы решаются индивидуально со священнослужителем на исповеди. В спортзале я как тренер эти вопросы не затрагиваю. Если подойдут, спросят, отвечу, что думаю. Но осуждать я всё равно никого не буду.

— Не обиделись на шутки Аллы Михеевой на Народной премии? Провокационные ведь: «Батюшка, вы на меня так смотрите…»

— Не обиделся. Я приехал к вам с группой поддержки, спортсменами из нашей секции. Мне друзья помогли настроиться, предупредили: там всех троллят, выйдешь — над тобой тоже подшучивать будут. На сцене обменялись шутками. Алла Михеева сказала: «Вам лучше в обтягивающем», а я переадресовал ее к Александру Ревве.

— Ваш недавний рекорд — за 18 часов подняли 8888 раз гирю весом 10 кг. Итого получилось 18 тонн. О чем думали в это время?

— Выполнение долгих марафонских рекордов тяжело именно монотонностью, она выматывает. Казалось бы, вес гири небольшой, но приходится бороться с тем, чтобы не поддаться давлению этой монотонности, не бросить вообще всё. Эта мысль обязательно приходит во время установки рекордов. Тогда начинаешь ненавидеть гирю, хотя она-то тут при чём?

В какой-то момент я смог продолжить, только когда убрал вообще все мысли, желания, размышления — оставил только молитвы. И еще вспоминал о своем деде Васе. Он у меня прошел Великую Отечественную войну, я размышлял о том, что ему было намного тяжелее. Соревнования были посвящены 80-й годовщине Победы. Я внушал себе, что нужна только победа, бросать нельзя. Это тоже давало силу.

Еще думал, что есть люди, у которых очень тяжелый труд. Вот шахтеры, например: они вкалывают, у них такой объем работы, они делают ее каждый день, не за рекорды, даже если у них большая зарплата. Об учителях думал. Как сам работал в школе учителем истории, там тоже большие нагрузки: классное руководство, уроки с утра до вечера, дома надо проверить домашки, контрольные. Это тоже титанический труд, но никто этого не замечает. Своих братьев-сослужителей вспоминал. Многие думают: да чего сложного батюшке, кадилом пару раз махнул, денег забрал и пошел домой.

— Наверняка найдутся, кто так и напишет сейчас в комментариях.

— Когда поисповедуешь людей по несколько часов — поймешь, что это нелегкий труд. Лишь один человек на тысячу приходит на исповедь и говорит: «Каюсь во всех грехах, но Богу благодарен за всё», делится с тобой положительными эмоциями. А обычно приходят на исповедь с тяжелыми мыслями: «Мне плохо, я согрешил» — и рассказывают. Разный спектр негатива получаешь.

Моя задача — законтачить человека с Богом, подсказать, что он не так делает. Слушаешь, переживаешь за него. Эмпатия очень важна. При этом важно не перейти границу, чтобы не разрушить свою психику. Читал в книгах психоаналитиков, что бывает, когда эмпатия переваливает за опасную границу и человек погружается в грехи другого. Грех — это не нарушение формального закона, а в широком понимании слова препятствие на пути к Богу, к гармонии.

— Как не переходить границу?

— Постоянно себя контролировать. Как? Приведу смешной пример. Человек идет по оживленной улице и вдруг захотел в туалет. Но он же себя контролирует в такой ситуации, надо потерпеть.

Вообще, у каждого священнослужителя, кто исповедует, также есть свой духовник, которому ты исповедуешься. Он тоже контролирует твое состояние. Возвращаясь к труду священников: это не работа, это служба.

Вот я несколько лет работал электромонтером, это была работа, нормированный рабочий день. Если случаются неполадки, есть дежурные, есть аварийные службы. А служба — это даже не 24/7, а 25/8. Меня весь город знает, на улице постоянно подходят: батюшка, стой. Возможно, мне не хочется именно сейчас разговора. Человек может быть пьян, но я остановлюсь, заставлю себя, выслушаю. Потому что, если я не уделю время, из-за этого может произойти что-то плохое. Пьяный или трезвый — разницы нет.

Моя задача — никого не осудить, даже в мыслях, а помочь. Христос говорил: не судите, да не судимы будете. Человек не от хорошей жизни пьет.

— А от чего, исходя из вашего опыта общения?

— Причина зависимости, как правило, в том, что человек жалеет себя, его воля ослаблена. Или, возможно, ему любви не хватило, от этого становятся и алкоголиками, и убийцами.

Начинаешь с человеком разговаривать и понимаешь, что любви ему не хватило еще в детстве, отстраненно относились к нему родители. Взрослому-то любовь необходима, но чем ты старше, тем труднее в этом признаться. Все взрослые самостоятельны, они делают вид, что всё в порядке, а внутри пусто, горечь. Но это обязательно выльется во что-то (не очень хорошее).

— Как проходит ваш день?

— Подъем в шесть-семь. Служба либо с 8, либо с 9 до 11 часов. С 12 до 16 часов — лекции, общественные мероприятия, совещания, встречи. С 16 до 17 — службы. С 17 до 20 — тренировки, с понедельника по пятницу. Потом воспитательная работа в общежитии колледжа. Общаюсь, смотрю, кто в каком состоянии, настроении: грустный или агрессивный. Это работа. Студенты воспринимают нормально: Сан Саныч пришел.

— А отбой? Во сколько надо быть в монастыре? Есть требования?

— Моя задача — успеть всё, что положено по работе, по молитвам. Когда я буду спать — это мои проблемы. У тех, кто постоянно находится в монастыре, в спокойном графике, всё расписано: еда, труд, молитвы, отбой, сон. В полшестого подъем, с 6 до 7 утренние молитвы, с 8 до 10 — служба, с 10 до 13 — работа, с 13 до полвторого — обед, потом до 17 работа. С 17 до 19 служба, в 19 часов ужин, до 21 свободное время, до 22 — вечерние правила и отбой.

— Вы к студентам в рясе приезжаете?

— В спортивной одежде, чтобы никого не смущать: студенты там разных национальностей. Кто-то из ребят, бывает, ездит со мной на службы — и мусульман беру, если попросят. А почему нет? Зашли, посмотрели. У нас в секции есть верующие разных конфессий, и неверующие есть. Мы не разбираем никого ни по национальностям, ни по религии.

Я провел детство в пятиэтажке, у нас было четыре подъезда, там жили люди 20 национальностей, весь Советский Союз. На пятом этаже в нашем подъезде жил дядя Юра Ким, наш участковый, он кореец, авторитетный был человек, его уважали и в законопослушном мире, и в другом мире — непослушном закону. В третьем подъезде жили молдаване, к ним приходили, песни пели. На четвертом — баба Дуся, как родная бабушка мне была, татарочка.

— А откуда, как вы думаете, берется межнациональная рознь?

— Из-за фанатичного отношения к своей культуре: «Моя культура особенная, а вы все ниже». С чего ты взял? Мне не нравится термин «толерантность». Толерантность — это когда вам кто-то наступил на ногу и задает вопрос: «А почему вы не улыбаетесь, не толерантны ко мне?»

Есть прекрасное понятие — уважение. Если я кого-то уважаю, вот, например, своих соседей по пятиэтажке, мне не надо их терпеть, мы уважаем друг друга. Мы не должны терпеть друг друга, мы не мешаем друг другу, мы обогащаем наши культуры: танцы, язык, блюда, литературу. Я сохраняю свои традиции и уважаю другие. Мы не навязываем, но кто интересуется — расскажем, нет — не надо, всё.

— А как относитесь к такой массовой традиции, как крещенские купания?

— Я сам периодически окунаюсь, но не всегда. Обязательно надо учитывать состояние здоровья и делать это в безопасных местах, специально обустроенных, чтобы медики дежурили. Не должен праздник Крещения омрачаться утоплением. Вообще, в том месте, где произошло крещение (в реке Иордан. — Прим. ред.), даже не знали, что такое лед.

Христос не уроки моржевания показывал, смысл Крещения — в покаянии, оставлении грехов. На этот праздник освящается всё водное естество: озера, реки, океаны. И [по этой логике] даже вода в душе освящена — ведь откуда она берется? У нас традиция — освящаем бассейн. Есть огромное количество вариантов без ныряния в прорубь.

Дни от Рождества до Крещения называются Святками, и в эти дни хочется пожелать людям рождественского чуда. Оно у каждого свое, у каждого свои сердечные запросы. Пусть они сбудутся!