Воображение, основанное на правилах? Или торжество политического мифа

…смешаем там язык их, так чтобы один не понимал речи другого

(Быт. 11:7)

Он одержим своим воображеньем

(Шекспир, Гамлет, Акт 1 сцена 4)

Конструктивистская максима предполагает, что международные отношения во многом движимы идеями. Имеется в виду не только, что все участники этих отношений способны на коллективное воображение, но и что идеи взаимодействуют друг с другом.

Каждая из них («идентичность», «интерес», «восприятие угрозы» и т.д.) вырастает из практики общественной коммуникации. Каждая изменчива и конструируется в процессе внутреннего и внешнего общения социальной группы. Возникающие в процессе общения идеи и движут международные отношения.

Однако идеи – реакция общественного воображения (на сознательном и бессознательном уровне) на изменения реальности. А реальность бесчеловечна, точнее, безразлична к человеку – и к личности, и к коллективу. Так что воображение можно считать реакцией на бесчеловечность этой реальности, попыткой приспособиться к ней, «очеловечив» её и утвердив свою значимость в ней.

Тогда получается, что движителем истории и международных отношений являются не идеи сами по себе, а «диалектика между устойчивым коллективным воображением, его формами и изменчивой реальностью». Правда, в такой формулировке «коллективное воображаемое» (включающее в себя, в частности, нацию и государство) всё равно остаётся первичным. Вероятно, более корректно говорить (оставаясь в мире воображаемого) о противоречиях между учреждением обстоятельств посредством конструирования норм и институтов и способностью адаптироваться к этим обстоятельствам и распаду этих норм и институтов.

2025 г. представил много примеров таких противоречий.

Персонализация внешней политики – свидетельство глубокого кризиса институтов (и международных, и государственных) и запроса на ницшеанское «человеческое» (или даже сверхчеловеческое).

Нормативно-универсалистский институционализм либерально-демократической глобализации запугал не столько призраком гегемона, сколько обезличиванием, покушением на специфичность и самобытность, на нелинейность и сложность политического бытия. Он отказывал самобытности в значимости, то есть в признании.

Главными акторами международных отношений стали теперь не государства, а их руководители-суверены, воплотившие национальный интерес. Фигура суверена наделяется всеми качествами политического демиурга – начиная с персонификации носителя политической воли (суверенитета как способности к независимому политическому действию) до носителя особого политического провидения, «превзошедшего все науки» – от квантовой физики до истории и экономики. А одному «сверх-эго» всегда проще найти общий язык с другим (даже если он «Другой», он всё равно остаётся бахтинским зеркалом, в котором «сверх-эго» видит себя), чем с лишённым своего «Я» плодом «коллективного воображаемого». Во всяком случае – в рамках его «личного воображаемого».

Язык международной коммуникации в одних случаях профанировался до площадной брани, в других – поднялся до символического потлача, давая обильную пищу для толкований[1]. Когда же коммуникатор действительно хотел, чтобы его услышали и поняли, ему приходилось делать скидку на разницу культур, «переупаковывая» одну и ту же мысль под конкретную аудиторию[2]. Впрочем, результат даже и при таких усилиях не гарантирован, ведь для понимания нужно, чтобы «коллективное воображаемое» было общим – то есть разделялось обеими сторонами.

Пока в реальности многополярность – скорее формирование кластеров, где социальные практики, в которых выражается «коллективное воображение», стремятся к своей завершённости и нормативной фиксации своеобразия. Это не способствует формированию «более демократичного и справедливого миропорядка» – скорее, наоборот. Ведь «воображение о справедливости» у каждого коллектива своё, но все эти своеобразия стремятся стать универсальными. Такое прекрасно понимали древнекитайские философы-моисты, объяснявшие за два тысячелетия до Гоббса причины войны всех против всех разным пониманием справедливости. Лекарством же против этой «болезни» они видели установление единых стандартов понимания этой самой справедливости – то есть универсализм.

Так что «формирующаяся» многополярность больше напоминает очерчивание сфер влияния как зон безопасности (которые обеспечивают в первую очередь безопасность того, кто осуществляет влияние в зоне, а не тех, кто в неё попал).

То же и с «мировым большинством», которое остаётся не субъектом международных отношений, а объектом «коллективного воображения» российского политикума. Реальность отказывается быть воображаемой через этот образ – иначе Данию, с учётом реакции Копенгагена на попытку Трампа исправить «что-то неладное в государстве Датском» (или, скорее, воспользоваться этим) придётся записать в «значительную группу стран, отказывающихся во внешней политике действовать под чью-то диктовку».

В этом отношении «порядок, основанный на правилах» был (и остаётся) всё же более устойчивой формой коллективного воображения. Он действует постольку, поскольку эти правила добровольно – в той или иной мере – разделяются всеми членами клуба, включая его «председателя». Однако и в этом клубе, очевидно, формируется диалектика между учреждением обстоятельств и способностью адаптироваться к ним. Европа, оказавшись в непривычной для себя роли поучаемого, выслушала уже несколько лекций об истинной природе и механизмах демократии и свободы (а также очередное пророчество о своём закате).

Но её больше волнуют, похоже, не американские опасения о скорой утрате Европой своей цивилизационной идентичности, сколько оценка нового баланса сил, точнее конфигурация баланса угроз (который есть также явление воспринимаемое, то есть интерсубъективное, конструируемое).

Впрочем, в пространстве мифа способны уживаться и не такие противоречия. Достаточно посмотреть на текст Стратегии национальной безопасности США[3]. Этот документ, как и положено политическому мифу, оперирует образными средствами (Трамп – «президент мира»), развивается вокруг нарратива (об американском величии) и отвечает запросу на значимость (трамповского видения и лично Трампа для неё самой)[4]. Он не объясняет, а «называет» новую политику Соединённых Штатов, жонглируя архетипическими образами – прагматичной, но не «прагматистской», реалистичной, но не «реалистской», силовой, но не «ястребиной», сдержанной, но не «голубиной».

В этом «воображаемом» видится воплощение того, что Йозеф Шумпетер считал ключевой характеристикой капитализма – «постоянного порыва созидательного разрушения»[5]. Этот символ, кажется, идеально подходит эталонному капиталисту Трампу – постоянство неопределённости, порывистость, разрушение (институтов и иллюзий) и созидание (собственного эго на обломках этих институтов и иллюзий). Его предельно персоналистское «воображаемое» неустойчиво и легко превращается в аспект «изменчивой реальности» и обратно. Тут уж не до тонкостей диалектики и взаимопонимания.

И если «первопричину» современных международных проблем действительно составляет, как полагают многие интеллектуалы, противоречие между «абстрактным универсализмом» и национально-государственной «самостью», то это противоречие между двумя коллективными воображаемыми, между двумя политическими мифами. А противоречия между мифами могут быть разрешены в пространстве бытования мифа, путём блюменберговской «работы над мифом» – социально-политического процесса, для которого воображение просто необходимо. Пространство мифа полифонично, в нём есть место и для горбачёвской мечты об «эпохе прочного мира», и для выглядящей оксюмороном «коллективной гегемонии великих держав».

Автор: Александр Соловьёв, заместитель главного редактора журнала «Россия в глобальной политике».