ГЛАВА. КАК Я РАССКАЗЫВАЮ О НЁМ

Если меня попросят рассказать о нём, я не начну с дат. Я открою старую шкатулку, и внутри, на бархате, выцветшем до цвета засохшей вишни, лежит Георгиевский крест четвёртой степени. Я положу его тебе на ладонь.
— Подержи. Почувствуй тяжесть.
Он удивительно массивный для своего размера. Холодный. На оборотной стороне, у самого нижнего луча, неровно выбиты цифры. Это вся его военная биография, спрессованная в один номер.

Моего прапрадеда звали Емельян. Он родился в Кременецком уезде на Волыни, в крестьянской семье. Его мир был размерен и ясен: десятина земли, которую нужно было вспахать, пять ребятишек, которых нужно было поднять, и коса, которую нужно было держать в идеальной остроте. Дед мой, Вова, со слов своего отца Макара, рассказывал, что у Емельяна был особый дар к инструментам. Он мог по звуку точила определить, готова ли коса, и научил этому всех своих сыновей, и Свирида, и Владимира, и моего прадеда Макара, самого младшего, который тогда только-только начинал тянуться до ручки бороны.

Он был не говорливым. Его уроки были краткими: «Держи ровнее», «Смотри под ноги», «Делай на совесть». Его авторитет был тихим и непоколебимым, как ствол старого дуба, потом наступил август 1914-го. Урожай в тот год был на славу, рожь стеной. Он уходил на сборный пункт в Кременчуг, и мой прадед Макар, десятилетний пацан, запомнил только это: широкая спина отца в холщовой рубахе, удаляющаяся по пыльной просёлочной дороге, и всё, больше живых воспоминаний не было.

Потом была бумага. «Пропал без вести». Эти слова выжгли в их жизни чёрную дыру, но это не конец истории, а её середина.

Потому что спустя год, в семью пришла другая бумага, и с ней, этот самый Георгиевский крест. Мы откопали в архивах подробности, оказалось, что та широкая спина прошла ад. Он, вчерашний хлебороб, стал ефрейтором 42-го пехотного Якутского полка. 26 августа 1914 года, в первый день чудовищной битвы при Танненберге, он был ранен. Выжил. Вернулся в строй, уже в 16-й пехотный полк Императора Александра III.

В боях 1914-1915 годов, совершил то, что командование сочло личным подвигом. 31 июля 1915 года ему вручили эту награду. Вручал лично Великий Князь Георгий Михайлович. Можно закрыть глаза и представить: выправка, блеск, церемониальный ритуал империи, чествующей своего солдата.

Уже после высшего признания, он пропал. Сгинул где-то в осенней грязи позиционных боёв 1915 года. Вероятно, под Варшавой, без могилы, без точной даты. Георгиевский крест не спас его. Он лишь стал последней, самой яркой меткой перед исчезновением.

Для его сына, моего прадеда Макара, этот крест стал святыней иного порядка. Он не хранил его в красном уголке. Он держал в кулаке в самые трудные минуты своей нелёгкой жизни, когда голодал, когда хоронил близких, когда поднимал целину. Это была не награда, а единственная, вещественная частица отца, которую можно было сжать в руке, чтобы почувствовать связь. Чтобы доказать самому себе: он был. Он не призрак. Он был настолько настоящим, что государство отметило его храбрость.

Дед Вова передал мне и крест, и фундаментальное знание: наша семья, вся её сибирская стойкость, её молчаливая упрямая сила, выросла из этой двойной потери. Потери отца и потери всяких следов.

Поэтому, когда я рассказываю о нём, я говорю не только о солдате, а о хлеборобе, которого не стало. О том, что наша мирная, простая жизнь здесь, это и есть его самый настоящий, памятник. Каждая вспаханная борозда, это продолжение его недоделанной работы.