Примерно такое же описание дают верхушке позднецарской России и другие писатели, побывавшие в Баден-Бадене. Это описывает литературовед Макашин в книге «Салтыков-Щедрин: последние годы 1875-1889, биография», 1989.
«Столь беспощадные оценки русских в Бадене вовсе не удивительны для Салтыкова. Ведь даже Тютчеву Баден запомнился «суетливым бездельем всего этого люда, более чем наполовину состоящего из сброда». А деликатнейший Тургенев почти в щедринском ключе представил в «Дыме» русских в Бадене, в частном же письме отзывался о них так: «Русских много - но все - высшего полета - и по тому низшего сорта, и я их избегаю».

Ещё одним открытием для Салтыкова-Щедрина стало то, что эта публика ничего не читает, а всякая умная литература, в т.ч. и его произведения – это удел низовых интеллигентов, у которых нет средств прожигать жизнь за границей и нет способов воздействия на государство и общество. Тогда же он понял, что переоценивал роль литературы в преобразовании русского общества:
«В главе четвёртой «Между делом» он упрекает тогдашнюю литературу в общественном бессилии. «Современный русский читатель, - заявляет Салтыков, - неуловим и рассеян по лицу земли, как иудеи. Он читает в одиночку, он ничего не ищет в литературе и ни с кем не делится прочитанным. Печатное русское слово не зажигает сердец и не рождает подвигов. Нигде и ни на чём не увидишь ты следов влияния действующей русской литературы».
(Позднее за эти выводы Салтыкова-Щедрина уцепится Максим Горький, когда предложит сделать «литературу государственным делом, а писателей превратить и инженеров человеческих душ», т.е. придать писательству технократизм «под конкретные задачи»)

Одновременно читаю видного марксиста Давида Рязанова, его книгу 1928 года, и он там говорит, что всё же была одна единственная книга в русской литературе, которая смогла преобразовать самую активную часть русского общества – это «Что делать?» Чернышевского. Она стала своего рода «инструкцией по применению» сначала для народников, а затем других левых.