Города Сарова в середине ХХ века не существовало ни на одной карте. В разное время и в разных источниках он фигурировал как КБ-11, «Объект 550», «База-112», «Приволжская контора Главгорстроя», Арзамас-75, Арзамас-16, Кремлев, Горький-130. Сверхсекретный город, где располагался современный научно-исследовательский институт, завод и испытательный полигон, был окружен двумя рядами колючей проволоки и находился под усиленной охраной. Здесь были созданы атомная и водородная бомбы, а затем и современные виды термоядерного оружия. Здесь были собраны лучшие умы страны, работали 112 лауреатов Ленинской премии и 26 Героев Социалистического Труда (из них шестеро — трижды герои). Плотность академиков на квадратный метр тут била все рекорды.
В 1994 году гриф «секретно» сняли с существования города. Но в Саров по-прежнему невозможно было попасть без специального пропуска. Тем более иностранцу. Периметр города охранялся как государственная граница. Не менее тщательно охранялись и объекты ядерного центра внутри города. Этот режим существует и сейчас.
Как же американцу Джеффри Эпштейну в апреле 1998 года удалось попасть в Саров? На фотографии он стоит около двухквартирного дома, где жил академик Сахаров. Рядом с ним — предпринимательница в сфере компьютерных технологий Эстер Дайсон и, как удалось выяcнить телеканалу RT, российский физик Павел Олейников, который выступал в роли переводчика.
На фотографию с Эпштейном из закрытого города Сарова первыми обратили внимание американские журналисты. Они же сделали вывод, что бизнесмены могли исследовать возможности инвестиций в российские ядерные наукограды.
— После распада Советского Союза американцы были обеспокоены не только судьбой советского ядерного арсенала, но и охраной наших ядерных объектов, которая была недостаточно надежной в новых условиях, — говорит Александр Уваров. — Американцы считали, что может произойти утечка ядерных материалов, из которых террористы могут сделать «грязную ядерную бомбу». Нужно было по-серьезному укреплять физическую защиту наших ядерных предприятий. А денег не было. И США предложили нам свою финансовую помощь.
Также, как говорит эксперт, американцы опасались «утечки мозгов» — эмиграции тысяч российских ученых-ядерщиков в страны, которые были заинтересованы в создании собственного оружия массового поражения.
— В 1990-е годы ученые-ядерщики, инженеры и офицеры, отвечавшие за ядерный щит страны, месяцами не получали зарплату. Или она была ничтожно мизерной. Атомная отрасль России была тогда разрозненной, финансировалась слабо, оборонный заказ сократился. В 1998 году ситуация стала катастрофической, особенно это касалось закрытых городов. Американцы опасались, что российские ядерщики уедут работать в Иран или в Северную Корею. А это — распространение ядерных технологий, что было плохо. Поэтому предложили запустить программу «Инициатива атомных городов» (Nuclear Cities Initiative).
То есть, как объясняет эксперт, создать для высвобождаемых специалистов ядерного оружейного комплекса России новые рабочие места, открыть высокотехнологичные производства гражданского профиля.
В сентябре 1998-го министр энергетики США Билл Ричардсон и министр РФ по атомной энергии Евгений Адамов подписали соответствующее межправительственное соглашение. Программа должна была охватить десять закрытых российских атомных городов. На первом этапе были выбраны три пилотных города: Саров (Арзамас-16), Снежинск (Челябинск-70), Железногорск (Красноярск-26).
Планировалось привлечь частных инвесторов, поэтому программа подразумевала беспрецедентный доступ американских представителей на режимные объекты. В закрытые атомные города стали приезжать американские делегации. Таким образом, финансист Эпштейн и мог попасть в Саров в 1998 году.
— В 90-х годах закрытые американские и российские города становились побратимами: Обнинск с Ок-Риджем, Снежинск (Челябинск-70) с Ливермором. Но не надо воспринимать американцев однозначно как неких благотворителей: у них были свои цели и интересы, а у программ помощи — обратная сторона. По линии тех же контрактов они выставляли определенные условия, например, чтобы «не было ни одного иранца» (требовали максимально ограничить присутствие иранцев на российских атомных объектах, прекратить обучение и стажировку иранских специалистов).
— Тот же фонд Сороса выдавал стипендии российским студентам и гранты аспирантам, но просил их указать, с кем они работают из сотрудников и по каким темам. Этим занимались не только американцы, но и другие бывшие наши партнеры, которые старались «пылесосить», собирать в наших архивах все накопленные к тому времени материалы.
Как говорит Александр Уваров, по мере создания и укрепления «Росатома», с избранием Владимира Путина президентом, западные программы сотрудничества стали сворачиваться.
— Но первым, кто демонстративно на высшем уровне «закрутил гайки» в отношениях с Западом, был премьер-министр Евгений Примаков. Узнав, что НАТО начинает бомбардировки Югославии, он распорядился развернуть самолет над Атлантикой. Ил-62, борт №2, взял курс на Москву. После чего вектор российской внешней политики начал необратимо меняться.