Неприличие как норма: что на самом деле происходило на славянских праздниках

Деревенская жизнь в традиционном представлении — мир жестких норм: лишнее слово — грех, лишний жест — позор, лишний взгляд — повод для пересудов. Так оно и было… почти круглый год. Но народный календарь восточных славян знал и другие дни — когда нормы ослабевали, а мир становился опаснее. В эти моменты общество переходило на особый режим.

Когда плохое поведение становилось обязанностью

Разрешённое безобразие в народном календаре никогда не было стихийным: оно возникало строго в опасные, «неустойчивые» дни — моменты перехода, когда старый порядок уже не работал, а новый еще не вступил в силу.

Главный такой период — от Святок до Масленицы (конец декабря — конец февраля). В источниках эти дни называют «погаными» и «некрещеными»: считалось, что по земле свободно ходит нечистая сила, границы между мирами истончаются, а привычные запреты теряют силу. Потому именно здесь дозволялось то, что в иное время было строго запрещено.

На Святках люди обходили дворы с шумными поздравлениями, насмешками и бранью. Человек мог стать объектом коллективного внимания без согласия — и уклоняться от участия считалось опасным. Дозволенность работала не как свобода, а как обязанность включиться в общее беспокойство.

Следующая точка — Масленица (февраль — начало марта), неделя перед Великим постом. Это момент окончательного разрыва с зимой и одновременно зона повышенного напряжения. Массовые гулянья, телесные игры, публичные сцены и насмешки вписывались в ту же логику: старый порядок исчерпан, новый ещё не установлен.

Летом похожий режим включался в купальско‑троицком цикле (конец мая — июнь), с кульминацией в ночь на Ивана Купалу. Эта ночь считалась особенно тревожной: активизировалась нечисть, размывались границы дозволенного, становились возможны формы поведения, немыслимые в обычные дни.

Календарь работал как переключатель: сегодня — можно, завтра — снова нельзя. Всё, что допускалось в Святки, на Масленицу или в купальскую ночь, за пределами этих дат превращалось в опасное нарушение.

Так неприличие не размывало норму — оно подчёркивало её границы. Дозволенность существовала ровно столько, сколько длился опасный период, когда мир, по представлениям славян, особенно нуждался в громких и резких способах удержания равновесия.

Кого и зачем на праздниках было принято оскорблять

В праздничные дни менялся не только характер поведения, но и язык. Народный календарь временно разрешал то, что в обычное время считалось опасным и недопустимым: брань, насмешки, словесные провокации. Важно: речь шла не о случайном сквернословии, а о ритуальной, адресной грубости. Она звучала в строго определённые дни — прежде всего в Святки, на Масленицу, в купальско‑троицкий период — и почти всегда была направлена на конкретных людей. Чаще всего объектами становились молодые, неженатые — те, кто «застрял» между статусами.

На Святках грубая речь сопровождала обходы дворов и коллективные визиты. Поздравления легко превращались в насмешки, поддразнивания, откровенно неприятные реплики. Человека могли публично задеть словом, поставить в неловкое положение, высмеять — и это считалось частью допустимого сценария. Уклоняться от такого общения было нежелательно: «тихий» и незаметный в опасное время человек вызывал подозрение.

На Масленицу словесная агрессия становилась ещё нагляднее. Насмешки касались прежде всего социального статуса: женат ли человек, давно ли замужем, почему до сих пор «ходит в девках» или «засиделся в парнях». Грубое слово здесь работало как публичный маркер несоответствия ожиданиям общины — не просто смех, а форма давления, за которой следовало действие.

В купальско‑троицком цикле речь становилась частью телесных и игровых практик. Насмешка, непристойная реплика, поддразнивание сопровождали коллективные игры, выбор пары, сближение. Слово не отделялось от действия: оно подталкивало, провоцировало, делало ситуацию необратимой.

При этом дозволенная грубость всегда оставалась в границах календаря. После окончания Святок, Масленицы или купальских гуляний язык снова должен был стать «чистым». Те же слова, сказанные вне праздничного времени, воспринимались уже как опасное нарушение — способное повлечь осуждение или беду.

Почему молодежь становилась главной мишенью праздников

Разрешённое безобразие в народном календаре никогда не было хаотичным: его главной мишенью почти всегда становилась молодёжь — неженатые парни, незамужние девушки и те, кто недавно вступил в брак. Именно они оказывались в центре насмешек, грубых слов, телесных игр и публичных сцен, которые в обычные дни сочли бы недопустимыми. Это была не стихийная жестокость, а запланированная работа праздника — целенаправленное воздействие на тех, кто стоял на пороге перемены статуса.

Как подчеркивает Екатерина Мокрушева, праздник становился моментом, когда община особенно пристально смотрела на молодых. Их статус ещё не был окончательно закреплён, а будущее деревни напрямую зависело от того, будут ли заключены браки и появятся дети. Поэтому давление праздничного времени направлялось прежде всего на них — чтобы подтолкнуть к решению, которое в обычное время можно было отложить.

В масленичных и троицких обычаях личное пространство практически исчезало. Общие трапезы, качели, хороводы, игры — всё происходило публично, под взглядами старших. Здесь допускались поддразнивания, насмешки, грубые реплики и телесный контакт. Вне ритуала такие действия выглядели бы как оскорбление, но в праздничном контексте они выполняли иную функцию: сокращали дистанцию между желаемым и допустимым, между личным выбором и коллективным ожиданием.

Особенно показателен троицкий цикл. В книге описан обычай, при котором после общих гуляний и угощений парень открыто выбирал девушку — и она могла уйти к нему ночевать. Это не тайная связь и не скандал, а легитимный сценарий, разрешённый календарём. Решение принималось быстро, при свидетелях — и сразу переводило отношения в новую фазу.

Такие сцены делали бездействие заметным. Если человек годами оставался в неопределённом статусе, праздник вытаскивал это на свет — через смех, грубость, публичность. Неприличие здесь работало как социальный ускоритель: оно подталкивало к шагу, который в обычное время можно было отсрочить.

Через эти «бесчинства» община не разрушала порядок — она производила его заново. Молодых направляли к ролям, необходимым для продолжения жизни, — быстро, громко и по расписанию.

Почему весь этот хаос не ломал порядок, а поддерживал его

Со стороны праздничное безобразие легко принять за угрозу порядку: грубые слова, телесная вольность, публичные насмешки — всё, что в обычные дни считалось опасным, вдруг становилось допустимым. Но, как показывает книга Екатерины Мокрушевой, этот хаос был строго управляемым — и именно поэтому безопасным.

Прежде всего ограничивало время. Разрешение на выход за норму действовало лишь в чёткие календарные отрезки: святки, масленичная неделя, купальско‑троицкий цикл. Эти рамки знали все. Как только праздник заканчивался, мгновенно исчезала и дозволенность: те же слова, жесты и игры за пределами «правильных» дат превращались в опасное нарушение.

Второй уровень контроля — распределение ролей. Внутри праздника никто не действовал наугад: было чётко понятно, кто может быть объектом насмешек, а кто — их инициатором; кто вовлекается в телесные и игровые практики, а кто наблюдает и задаёт сценарий. Молодёжь оказывалась в центре давления, старшие — по краям, как носители правила и памяти о границах. Даже грубость и телесная близость существовали не хаотично, а как повторяющиеся, узнаваемые действия.

Наконец, за праздничным «переворотом» всегда следовал резкий возврат к норме. После Масленицы начинался пост, после купальских ночей — обычное рабочее лето, после святок — крещенское очищение. Контраст был принципиален: то, что вчера считалось допустимым и даже необходимым, сегодня снова становилось запретным. Именно этот переход закреплял порядок сильнее любых постоянных запретов.

В итоге разрешённое безобразие не подрывало традиционное общество — оно помогало ему удерживаться. Временный хаос работал как предохранительный клапан: снимал социальное напряжение в критические периоды года и возвращал порядок в обновлённом, чётко зафиксированном виде. Не вопреки традиции — а строго по её правилам.