Окончание, начало в № 646
— Есть какие-то шансы найти тело Андрея Сварного?
— Мы все надеялись, что найдем Андрея, увидим его. Поднимали квадрокоптер, искали с его помощью, но не нашли. Там вроде было какое-то тело похожее… Но опять же, сказать стопроцентно, что это был он — нельзя, не скажешь. Останков там тоже не найдешь, потому что прошел уже год, постоянно вот эти бои, постоянно минометные обстрелы, там всю землю очень сильно перепахали.
— А вообще местность там какая? Есть какая-то застройка?
— Местность очень похожа на нашу здешнюю степь: поля и перелески лиственные. Много открытой территории. По застройкам — рядом с тем местом, где мы находились, был населенный пункт Зеленополье, как раз мы располагались на территории этого поселка. От него одни руины остались. Подвалы остались, жили в них, в разрушенных домах жили.
— Насчет быта, как у вас вообще жизнь была организована?
— Все зависит от ситуации, где находишься. У нас в Зеленополье было, допустим, так. Жили мы в подвалах. Ночью свет не включишь, фонарик не зажжешь, потому что ночью постоянно прилетали квадрокоптеры с тепловизорами. И если где-то тепло появляется — начинает туда «лететь» моментально. Поэтому старались максимально прятаться и минимально передвигаться. Ночью вообще передвижений никаких нет, только днем. Если ночью передвигаешься, тебя сразу видно. А днем, если они видят где-то скопление, кто-то в дом куда-то зашел — начинают тоже дом обстреливать. Поэтому перебежками, быстрей-быстрей перебежал, все равно ведь приходилось перемещаться — то БК забрать, то продукты забрать.
— А как к вам попадала еда?
— Еду привозили. Есть такие ребята, которые именно занимаются доставкой. На боевых позициях все четко разделено: одни воюют, другие приносят им БК, приносят еду. Они назывались у нас «такелажники». Сказать, что у них сладкая работа, хоть они и не воюют — никак нельзя. У них на самом деле очень тяжелая работа. Им приходится все на себе тащить, причем не одну бутылку воды, а сразу как можно больше груза. По несколько пятилитровых бутылок воды тащат…
— Это получается, от того места, до которого может доехать транспорт, где он в относительной безопасности — и пешком все необходимое нести на позиции?
— Да. На том месте, куда приезжают, транспорт тоже могут поразить, потому что туда и FPV-шки прилетают, и БПЛА, и миномет может туда стрельнуть. Но просто все это по-быстрому делается, все на больших скоростях, все бегом. Приехала машина, приехал мотоцикл — у нас на мотоциклах подвоз был — быстро все из мотоцикла выбросили. Такелажники пришли, быстро, опять же бегом, пока они пустые идут, загрузились, и все унесли на себе туда, причем несут большой груз. Там и колени у ребят страдают, и от огня потери. Скажем, я в блиндаже могу спрятаться, а он идет по открытой местности, и над ним может несколько этих БПЛА висеть. И его обстреливают. Он идет, а по нему стреляют. Он идет также и в бронике, в каске и плюс еще груз, который нужно нести. Это на самом деле очень тяжело. У нас такой парень из Ленинского района, Алексей, позывной Мутный, он как раз такелажем и занимался, и досталось ему там, конечно… Он живой, но получил, уж не знаю, как это называется, сотрясение или контузию. Хохлы заметили, что он зашел в дом, где располагался, и туда отработал танк. Он только с крыльца ушел дома, и в это крыльцо прилет — хорошо, что он был в каске. В каску то ли осколок, то ли камень — ее чуть не наизнанку вывернуло. Парень пролетел с одного конца коридора в другой конец, но ничего — встал, пошел, все нормально. Несколько дней его потошнило, рвота была. Получил легкое сотрясение. Ребята таскали большие грузы. Цинки с патронами — они весят совсем немало.
— Расскажи о второй командировке, ведь ты уже два раза ездил.
— На вторую командировку я пошел в тот же самый отряд, она у меня началась 1 апреля, закончилась вот недавно, 1 октября. Во второй командировке я на боевые позиции выходил всего несколько раз, постоянно там не находился. Я работал заместителем начальника штаба и посмотрел войну с другой стороны. Со стороны организации. Как ее организуют, как все проводится. Сборы машин, грузов, сбор людей — с совсем другой стороны посмотрел.
— Тоже очень интересно, как это происходит. Ты, получается, занимался уже управлением процессами.
— Да. Работа в штабе предполагает учет личного состава, учет имущества, оборудования, планирование.
— Интересно, а люди, которые находятся в штабе, — они тоже находятся на территории, которая подвержена огневому поражению противника? Или это относительно безопасное место?
— Люди, которые находятся в штабе, они точно так же могут выезжать на линию боевого соприкосновения. И мне тоже приходилось.
— В общем, «штабными крысами» не назовешь?
— Нет, штабы могут тоже располагаться в непосредственной близи от передовой, мест, где происходят такие же обстрелы. Единственное, что не ходят в штурм люди. А так — вот мне приходилось выходить на позиции во второй командировке, так же в окопах сидел, так же там дежурил, так же работал, и ничего, нормально.
— Расскажи еще о жизни в окопах, как это было?
— Однажды на позициях пробыли мы три недели, обстрелы были прямо очень жесткие. И днем, и ночью. Потом, особенно когда узнали, где мы сидим, в каком домике прячемся, где стоит наше оружие — обстрелы усилились многократно. Как и контроль за нашей территорией. И ты постоянно под этим давлением находишься… Причем, знаешь, вот эти три недели пробыл там, получил, наверное, маленькую контузию, которую там и пережил. То есть ни осколочных, ничего у меня не было. И втроем, с ребятами, с кем мы там были, в расчете нашем, контузию получили… Короче, нас всех троих там… Был прилет, два прилета, и один из нас получил прямо «хорошую» контузию, второй тоже, а я просто чуть в стороне был. В одном и том же помещении находились, но мне просто так повезло, что мне просто шлепок по уху был, и все. И когда стали уже оттуда выезжать, с позиций, по рации передают — у нас первый товарищ поехал, говорит: «Он триста». Я говорю: «Как триста?» А они когда выезжали — а вывозили нас на мотоциклах — мотоцикл наехал на «кассетку» маленькую, его осколки повредили, в пятку там зашел осколок, пальцы поломало. То есть, находясь там — остались все целые, а когда выезжали — вот он ранение получил. Ну вот, нам с Игорем повезло, мы такого ничего не словили, единственное что — контузии, а так ничего, нормально.
А другие ребята заходят и в первый день получают сразу там ранение — один день на войне всего лишь, представляешь? У всех все по-разному. На войне везение — это очень большая часть, очень важная вещь. Два товарища идут рядом, один погиб, другой — живой.
— И он ничуть не хуже, не то чтобы неправильно себя вел, ошибся в чем-то?
— Нет, просто так вышло, так кости выпали, и в него осколок прилетел. У нас товарищ один был из соседнего отряда, он был, кстати, начальник штаба. Поехали на передовую, была сложная задача — нужно было находиться там для контроля ситуации, причем он выехал не на самый передок, чуть-чуть подальше был. Вышел из блиндажа, «птичка» прилетела — сброс. Один осколок прилетел — он тут же погиб. Сразу, на месте. Вот и все. Поэтому, знаешь, как судьба… А кто-то, бывает, туда заходит прямо в самое пекло, и оттуда выходит живой и целый.
— Вот как эти такелажники, которые, как ты говоришь, иногда без броника, без всего, просто тащат на себе грузы…
— Да, тащат на себе мужики, чувство страха притупляется. И становятся люди уже такие, знаешь… Но, конечно, это плохо, когда все это притупляется, лучше, когда соблюдаются все меры безопасности, бронежилет и каску одеваешь.
А так, на позициях постоянно в обуви и одетый. Личная гигиена — салфетками обтерся, лицо умыл, подмышки вытер — все, вот вся твоя баня. Помыться, понятное дело, не всегда там получается. Но когда на позициях, там не до этого. Ноги… Допустим, есть свободная минута какая-то, перерыв какой-то. Разулся, ноги тоже салфеткой вытер, так оставил, чтобы они не сопрели совсем. Носки переодел. Носки меняешь чаще, трусы меняешь чаще. Слава богу, гуманитарку привозят, все это есть. Постираться тоже там особой возможности нет. У меня, знаешь, было две футболки: одна мокрая, ее снял, одел сухую. Пока эта сохнет, в этой ходишь. И вот так меняешь между собой, а к концу эти футболки уже колом стоят от соли, просто напросто. Воняешь, как собака.
— А вот эта знаменитая беда окопной войны из книг и фильмов — вши не мучают?
— Вши? Нет, у нас вшей не было. У нас было мыши… Я не знаю, их там были миллионы просто. Мыши, крысы. Собаки бездомные иногда прибегали. Люди-то уходят, а собаки их остаются. А мыши настолько стали нам уже «домашние», что я вот лежу, сплю, она ко мне сюда на плечо подползла, берет меня за веревку — я чувствую, кто-то за веревку дергает. Я ее раз смахнул, она убежала. Потом прибегает, я только чувствую — усами шевелит, что-то нюхает. Сидишь, они вот так рядом играются, бегают, догонялки там у них, свои какие-то развлечения. Просто миллионы. Еду не убрал в ящики — все, еду мыши погрызли, ее можно выбросить.
— Еда в ящиках хранится?
— Ящики оружейные мы приспосабливали под еду, они же закрываются на петельки. И еду так сохраняли. Деревянные ящики, они крепкие, хорошие, туда мыши не пролезают.
— А спать как вообще ложились?
— Спать ложишься так. Прямо в одежде, потому что в любой момент ты можешь подпрыгнуть, и тебе уже бежать надо будет. Максимум, что ботинки с себя снимаешь, а то другой раз даже в ботинках спишь. Прежде чем залезть в спальный мешок, сначала проверил — мышей там нет? Вытряхнул всех, а потом туда залазишь. А так утром просыпаешься — в спальном мешке где-то мышь может оказаться. Антисанитария, конечно. В туалет ходить — это вообще отдельная история. Еще, знаешь, когда на позиции ребята приходят неадаптированные, первое время они неделю могут в туалет не ходить просто-напросто. По-маленькому сходят там, а по большому — нет. Это стресс влияет, наверное. Ну и в окопах, как все это делать, представь сам. А потом уже привыкаешь — ну, куда деваться, все равно ж хочется.
У меня самое долгое было — три недели на позициях безвылазно. На самом деле, тяжело. Уже под конец, конечно, знаешь, как-то и время теряется — думаешь, какое сегодня число, какой день? И тоже, не моешься, кушаешь одну тушенку. Воду нам приносили, «Анаком», «Доширак» заваришь, быстро поел, и все. Чай также кипятили. Но это все нормально. Потому что там надо понимать, что на позиции никто тебе щи варить не будет, картошку пюре с котлетами тебе туда не привезет. Знаешь, как некоторые говорят — «вот нам на позициях не хватает того, этого не хватает». Ребят, надо же понимать, что вы на войну попали, и никто вам ничего не будет как дома готовить.
— Расскажи, как семья все это восприняла? У тебя есть дети?
— Двое.
— Взрослые уже, наверное? Хотя бы относительно.
— Старшему пятнадцать лет, маленькой девять. Тяжело, конечно, тяжело. Никто меня не хотел никуда отпускать, понятное дело. У нас с женой тут родителей нет, ни моих, ни жены, помогать некому. Все легло на плечи жены, полностью. Сын, хотя уже и взрослый, но все равно. Надо же на тренировки водить младшую, в магазины ходить, и они же и болеют. Я жену прекрасно понимаю, что ей тяжело. И я ей за это благодарен, что она переносит лишения свои здесь. Но… Тяжело семье…
— Но она поняла тебя, приняла твой выбор?
— Да. Поняла и приняла. В первый раз она не хотела, чтобы я уезжал, и второй раз не хотела. Не хочет, чтобы я третий раз уезжал.
— Что про противника можешь сказать?
— Противник упертый, злой, вооруженный. Не уважать противника и относиться к нему недооценивающее — нельзя вообще никак, и не получится.
— Замечали ли вы там присутствие натовских наемников или специалистов?
— Я с таким не встречался, такого в моем опыте не было. По ним ничего не могу сказать.
— натовское вооружение?
— натовского вооружения там полно. Те же кассетные боеприпасы — это все натовское вооружение. Также гранаты, патроны, пулеметы. Импортного у них там полно. Трофеев много у нас было. Снабжают их прямо хорошо. И форма, на позициях находили ботинки импортного производства.
— Что еще можешь интересного и важного рассказать о своем военном опыте?
— Интересны там люди. Не только как воюют, а как в быту себя люди ведут, наши ребята. Как в таких условиях можно выживать. Я раньше себе и представить не мог, что можно жить в таких условиях. Я сейчас иначе на жизнь посмотрел, когда сюда приехал. Здесь, можно сказать, у людей есть все. Вот мы сидим тут сейчас за столом, у нас чай, стаканчики, все красиво. А там сидишь в подвале или в блиндаже, где чай надо разогреть на газу каком-то, умываешься салфеткой влажной, по нескольку недель вообще в ванную не ходишь, в туалет ходишь непонятно как. И здесь я смотрю, сравниваю просто те условия и наши мирные. Разница, конечно, колоссальная. Я сейчас понимаю, что человек, пришедший с войны, может жить, наверное, в любых условиях.
— Насколько вообще был тяжелым этот переход — от гражданского состояния к военному? Ты говоришь, что вообще не служил в армии в молодости, из мирной жизни попал в такие условия.
— Для меня это легко было. Для меня трудности не составило перейти на военную жизнь. Наверное, потому что я занимался спортом все время…
— Каким спортом, интересно?
— Единоборствами, тхэквондо. Поэтому привык к нагрузкам большим, к каким-то далеким большим маршам. Поэтому для меня это сильно тяжело не было. И, наверное, как-то морально был подготовлен к нагрузкам, потому что моральная часть подготовки большую роль играет. Приходят ребята, которые, знаешь, такие спортивные, накаченные атлеты, спортсмены, у них, как у Арнольда Шварценеггера мышцы. А когда начинаются боевые действия, то очень часто проявляют себя другие ребята, которые маленькие, худенькие, с виду, может быть, и неприметные… А в душе львы. С таким сильным характером.
Ну вот как Андрей. Андрей тоже, пока мы на ПВД находимся, какими-то делами занимаемся — скромный человек. Что его ни попросят, он поможет всем, все сделает. От работы никакой не отказывался: и подметет, и дорожки почистит, и подбодрит всех, и часто мы к нему за советом обращались — «а как это, как это?». Он нам все расскажет. А когда попали под обстрел, Андрей Сварной и Мичман, они как раз шли на ротацию, ребят должны были поменять на позициях… и попали под обстрел — танк их обстрелял. Андрей без всякой мысли задней, даже, наверное, не пригибаясь от взрывов, от осколков, он просто взял за шкирку и вытащил товарища оттуда. Вот эта гарь стоит — только что взрыв был, контузия у него: понятное дело, он в эпицентр попал. К тому же Андрею в плечо тогда прилетел осколок.
Это было в тот момент, когда группа шла, скажем, из точки А в точку Б, и на открытой местности они попали под обстрел танка. Взрыв, ребята быстренько кто куда разлетелись. Один из группы после рассказывал. Я, говорит, смотрю — облако дыма, и из этого облака дыма, как Терминатор, Андрей выходит, не согнувшись, ничего, просто идет и тащит за собой вот этого Мичмана по земле. А Мичман в ногу раненый. Он его просто вытащил оттуда, затащил в кусты, спрятал. Мог бы просто испугаться, куда-то в сторону спрятаться, потому что может последовать следующий выстрел. А он просто взял и вытащил оттуда. Причем сам получил — правда, не проникающее — ранение, но ему осколок прилетел в плечо. Он после показывал — у него был вот такой здоровенный синяк на плече. Плашмя осколок прилетел или на излете, или камнем от взрыва ударило. Короче, у него такой синячище на плече был. В каске у него дырка была, осколок залетел тоже. И потом он еще эвакуировал его оттуда, выносил с той позиции обратно к нам. То есть человек, конечно, был очень большого характера. Смелый дядька.
— Вообще, в опасной зоне, как я понимаю, люди не кучкуются, то есть все распределены должны быть…
— Конечно. Один-два. Даже если двое вы идете, вы все равно должны на расстоянии идти. Близко друг к другу нельзя подходить. Понятно, почему, да? Если одного ранит, второй сможет помощь оказать какую-то. Там сейчас до того дошло, что даже эвакуируют погибшего человека… ну, пакет вытаскивают. Так они не жалеют дрон для того, чтобы бить именно в пакет этот. Представляешь? А когда будет идти группа человека в три-четыре — тем более цель. А вытаскивают сколько? Ну, четыре, допустим, тянут, один или два еще должны за небом смотреть, чтобы отстреливаться от дронов. Это вообще лакомый кусок будет.
— Антидроновые ружья у вас были?
— У нас были такие ружья, но как-то особо ими не пользовались. Больше мы пользовались дробовиками, такими обычными ружьями охотничьими. Сбивали ими.
— Квадрокоптеры или FPV?
— И тот, и другой. Есть два вида FPV. Один — это который несет на себе боевой заряд. И есть БПЛА, которые сбрасывают. Те, которые сбрасывают, обычно летают на высоте на хорошей, но все равно их тоже сбивают. А FPV-шку, его за счет большой скорости тяжелее сбить, но все равно сбивали. FPV-шка эта на себе несет заряд, скажем, гранату от РПГ. Она достаточно большая, мощный взрыв — танк подбивает. Когда в воздухе она взрывается, там такой бабах получается. Или когда падает тоже.
Там, получается, знаешь как. Допустим, какое-то расстояние надо пройти. А за тобой уже наблюдают. Постоянно находишься под наблюдением. «Птички» висят постоянно в воздухе. Причем они, знаешь, как делают. Одна «птица» висит, наблюдает. Батарейка заканчивается, другая подходит, сменила, а та улетела. И вот так они постоянно контролируют пространство.
— Это и их, и наши висят так?
— Да. И их, и наши. Все мониторят, вся территория просматривается, все наблюдается.
— Такого раньше не было. «Туман войны» исчез. Ведь не было такого количества летучих «глаз», которые могут наблюдать за противником. Приходилось ногами в разведку ходить.
— Да, это новое. Но все равно в разведку ходят люди. С разведчиками тоже общался. Очень тяжелая работа. Очень тяжелая. Но там в принципе легкой работы нет. Но ходят они туда, куда многие не ходят. Куда другие не дойдут даже. Они подвергаются гораздо большей опасности. Разведчики… Ну и штурмовики в целом. По большому счету, жизнь штурмовика не сильно-то долгой может быть. Раньше ведь такого понятия у нас не было. Штурмовик, не штурмовик… Пехота, и все. Просто пехотинцы.
— Расскажи вкратце о своих командирах, если можешь.
— Нам с командиром нашего отряда в прошлом году очень сильно повезло. У нас был командир с позывным Дизель. Прежде чем выйти на какое-то задание, отряд вывести, он сам выходил, шел в разведку с командирами рот, с разведчиками, всю ситуацию полностью контролировал, все видел. Постоянно находился с нами на позициях. У нас, в том числе из-за этого, были очень маленькие потери. Если он видел, что какая-то задача невыполнима, он мог сказать об этом вышестоящему руководству — не боялся этого. И в результате планы могли поменяться. Он делал все, чтобы выполнение задач обеспечить. Но, к сожалению, погиб. Его снайпер поразил. И после этого начались у нас потери.
— То есть другой командир уже так не вникал в ситуацию?
— Знаешь, чтобы быть хорошим командиром, надо обладать определенным набором качеств, знаний, характером. Вот каким у нас тогда и был тот командир. Дай бог, чтобы такие командиры были у всех ребят. И, ты знаешь, когда шли на боевые задачи… Перед каждой задачей всех строят и спрашивают: «Кто сейчас готов, а кто не готов? Кто не готов — вы можете туда сейчас не пойти, никто вас не осудит, никто вам слова плохого не скажет». Вот у людей, знаешь, как бывает, предчувствие какое-то. Что может что-то плохое со мной случится. Но ни один человек за все это время, при этом командире, не отказался выполнять боевую задачу, никто из строя не выходил. Ни разу. Все всегда шли. Не дай бог кто-то не пойдет, или кого-то не возьмут туда — это был просто нонсенс какой-то. За этим командиром шли все. Сильный был очень лидер.
— Интересно, расскажи, каковы твои идейные взгляды? Есть у тебя какие-то предпочтения? Андрей был таким старым коммунистом, сталинистом ярым. А ты как?
— Я ни в какой партии не состою. Бабушка у меня с дедушкой жили в Советском Союзе, и я жил в Советском Союзе, все это мне близко, все это понимаю. Потом, наверное, идея-то все равно одна и та же, да? Чтобы наша страна была независима, что при СССР, что сейчас. Можно быть, это наивно звучит, но все равно цели у всех у нас примерно одни.
— Расскажи, вот ты пришел со второго контракта, здесь у нас в городе есть какое-то сообщество тех, кто служил, воевал, СВОшников? Друг друга держитесь?
— Сообщество? Скажем так, с теми ребятами, с которыми мы служили, созваниваемся постоянно. Где там кто. Как правило, ребят обратно туда тянет, едут снова на войну.
— А почему, интересно?
— Знаешь, когда туда шли… Когда первый раз туда ехал, по себе могу сказать, наверное, еще не было такой осознанности, что война идет, ты ее никогда не видел. У меня просто был, скажем, долг перед Родиной, что Родину надо защищать. Потом, когда появился какой-то опыт, уже хочется этот опыт применить еще раз, чтобы он не оказался потерянным, в то время, когда я еще могу этот опыт применить. И опять же, цели СВО не достигнуты, война идет, и если кто-то не понимает, что ситуация, которая развивается в Курской области, может развиться и в Ростовской, если мы все будем сидеть дома, то я бы не хотел этого. Знаешь, еще кто-то говорит: «Вот я пошел бы на войну, если бы они сюда пришли». Так если они сюда придут, уже очень поздно будет. Поэтому лучше тормознуть все там. Отыграть немножко в сторону польской границы.
— Хорошо пообщались, спасибо тебе. Очень много ценного ты рассказал о том, как жизнь на передовой устроена. Непросто все.
— Вообще не просто. Там целый организм. Вот вроде один отряд, а целый организм. Один водитель, другой штурмовик, третий ремонтник. И все это между собой взаимодействует, когда правильно все построено, то и работа идет.
— Система, сложно устроенная система. Каждый на своем месте.
— Да, каждый должен быть на своем месте.
(Беседа записана в Волгограде 14 ноября 2024 года.)